Буддизм.
Острые гималайские пики слепят взгляд снизу смотрящего, отражая вечернее, заходящее в долине солнце. На многочисленных ветшающих крышах лениво расселись откормленные макаки, сонно наблюдающие за людьми в красных и оранжевых рясах, бодро шагающих вверх по крутым улицам. В небе над ними парят два орла. Они парят высоко, но до них я мог дотянуться рукой со своего балкона - город Дхарамсала, в котором я провел неделю, тянулся практически снизу долины и до самого верха, там, где уже метров через 500, начинался горный ледник. Орлы со свистом пролетали мимо моего балкона и устремлялись вдаль, быстро набирая высоту и при этом оставаясь на одном со мной уровне. Справа от меня стоял 5 этажный дом - школа для юных буддистов. А еще правее расположился храм самого Далай-Ламы.
Сейчас же я в Бонне. И тут премьера оперы “Awakening”.
Я ничего не знал ни про композитора Парам Вира, ни про автора либретто Давида Рудкина. Знал я лишь, что это современная опера и что свои ожидания не нужно было преждевременно завышать. На что я рассчитывал - отказ от классических декораций в пользу абстрактного и функционального, экспериментальную полифоническую музыку и в конце - чувство озадаченности и вдохновения. Все же становление и похождения Будды являются необычной темой для европейской оперы.
Первый акт начался воодушевляюще. Особенно поразил размах декораций - действие происходит в корабельном шлюзе, построенным чуть ли не в настоящую величину. Посреди шлюза - маленькая, условная баржа с щебнем, и кран. Картина для меня как Гамбуржца знакомая, если даже не родная. Индастриал опера - оу е.
Медленно на сцену стали выходить толпы людей, человек 50. Забегая вперед: действие в опере это как бы спектакль бродячих артистов, который пришла смотреть массовка-хор. Заведует спектаклем невзрачный мужик, в исполнении Марка Мороуза. Выглядит это все как классическая постмодернистская баллада про бездомных - что-то типа каликов-перехожих из романа Сорокина “Сахарный Кремль”. На лицах у всех людей чулки или балаклавы. Это значит, что они еще не прозрели.
В общем, начинается пение. Поют они, поют, про то, про се. Я как необразованный и некультурный человек до сих пор не понимаю, почему в опере надо петь буквально все слова, особенно если от этого не добавляется ни мелодичности, ни особого смысла. В плане - если пропевать каждое междометие, каждый броский ответ или быстрое замечание, начинает складываться ощущение, что композитор пытается просто потратить мое время (и нервы). Особенно учитывая, что на протяжении первых 30 минут все поют заунывными баритонами, не отличающихся друг от друга ни тембром, ни мелодией, и особо вообще ни чем. Голос Коди Кваттлбаума, играющего Принца Гаутама и впоследствии Будду, голос режиссера, Марка Мороуза, и голос Короля и отца Будды, Кристофера Йанига, сливаются и превращаются в однородный монолог.
Музыка тоже не спасает. Она вычурна, хаотична, полихроматична и вообще навевает мысли о смерти. Толпы “зрителей” ходят туда-сюда, мельтешат, чуть ли не переговариваются и ведут себя по-хамски. За исключением одной сцены в первом акте, где они все таки поют как хор, они просто занимают собой место на сцене. Периодически туда-сюда двигают три картонных табурета, на которых сидят три виолончелистки (одна из которых скрипка или альт, не суть). Группа подтанцовки из 6 человек разрозненно подтанцовывает или просто толпится на сцене с открытыми ртами. Складывается впечатление, что все присутствующие либо не знают, что они на сцене перед публикой, либо впервые отрепетировали оперу вчера и что-то там по памяти делают, кто что вспомнил.
Состояние все это навевает удручающие. Когда я возвращался из своей поездке в Индию, я должен был провести день в Нью-Дели. Прошлым днем я отравился, и, успев за ночь полностью опустошиться, я наконец прибыл на Центральный Базар, где находился мой отель. Путь предстоял не из легких - в 10 часов утра температура достигла уже порядка 43 градусов по цельсию. Я, голодный и обезвоженный, нес тяжелый рюкзак, вяло уворачиваясь от рикш, мопедов, такси, коров и клубов пыли, которые поднимали хозяева лавок, выметая весь мусор и всю грязь прямо мне под ноги. Так я брел в многотысячной толпе минут 30, показавшимися мне тогда вечностью. Именно это чувство угасающей надежды и безысходности я снова испытал в зале Боннской оперы.
Надо сказать, что перед началом было объявление - половина исполнителей и работников сцены заболели, но несмотря на это все равно выступят. Просим простить чуть более долгий антракт для перестановки декораций и немного простуженные голоса. В общем тема болезни, одна из трех откровенный принца Гаутама, побуждающего его встать на путь становления Буддой, была раскрыта полностью.
Когда же Будда прозрел и снял с головы носок, наступил антракт. Встал резонный вопрос - а нужно ли ждать конца? Как будто главное высказывание оперы было понято - весь мир есть страдание, ну его в болото.
Но было принято волевое решение. Или, как это называется по-английски - morbid curiosity взяло верх. Во втором акте стало чуть полегче. Внезапно музыка стала чуть более гармоничной, появилась мелодия и даже немного красота. Из этого мы можем сделать вывод, что Парам Вир может сочинять хорошую музыку, если надо. Значит ужас пережитый нами это часть нашего духовного пути. Кстати в программке, которая стоила 4 евро, буквально описано как подготовиться к просмотру оперы - нужно закрыть глаза, прямо сесть, сосредоточиться на своем дыхании, ощутить свое присутствие и сказать про себя три мантры: “да буду я счастлив”, “да буду я здоров”, “да буду я жить с легкостью”. Ура, ура.
Параллельно в опере происходит война. Это важно. На заднем плане периодически слышна стрельба. В конце первого акта прозрение Будды заканчивается взрывами, дымом, криками и бегством всех актеров со сцены. Во втором акте вместо баржи мы видим груду обломков. Это и есть сцена для всего второго акта. Это сильный образ. Война присутствует всегда, хотим мы этого или нет. Это актуально. Это страшно. Моментами это представлено немного комично, особенно когда взрывы бомб заменяются хлопками маленьких петард. Но иногда это гениально - когда свист падающей бомбы внезапно завершается вспышкой света, ослепляющей зал. Зритель видит себя - он сидит, пошло и голо, не пытаясь вмешаться в ужас, творящийся на сцене. Когда свет гаснет, все актеры лежат в обломках. Кто-то кричит, кто-то плачет. Кто-то пытается откопать близких. Это действительно страшно.
Будда же является ярким контрастом ко всему мета-происходящему. Он поет плоские и банальные речи, поет прописные истины и делает это все с таким пафосом, что складывается впечатление, что у него психоз. После очередной такой сцены Будда перестает казаться человеком святым, добрым и вообще хорошим. Он превращается в фарс. И вообще все начинает казаться фарсом - какие-то бездомные делают в грязи, на обломках горящих городов дешевый спектакль про Будду, и все смотрят его с открытыми ртами, пока на них падают бомбы. Быть может это все сатира, недоступная европейцу?
Быть может настоящие последователи Буддизма, увидев этот ужас, начнут смеяться над шутками и пасхалками, которые скрыты для нас, но для них очевидны? И тогда все начинает вставать на места - издевательская музыка, вялая игра актеров, хаос и суматоха на сцене, бесконечное нудное пение, идущее в разлад с оркестром. Когда в первом акте умирает конь-слуга принцы Гаутамы, не спроста же он так долго укладывает свою голову на снятую маску - череп лошади - будто он укладывается вздремнуть? И может не спроста мать погибшего при бомбардировке ребенка сует Будде розовый детский ботиночек, буквально как в самом коротком грустном рассказе Хемингуэя? И может тогда конец, где весь хор скандирует: “нас сотни, нас тысячи, нас миллионы, мы можем одолеть зло!” - встает на место, как ирония над беспомощностью буддизма перед безрассудной жестокостью и насилием, царящими в нашем мире?
Когда я больной улетал из Дхарамсалы и стоял шатаясь у гейта, только что протошнившись в туалете аэропорта из-за глотка соленого чая, который я заказал по ошибке, ко мне подошел человек в оранжевом одеянии. Он заговорил со мной. Он спросил куда я лечу. “В Гамбург”, ответил я. Он спросил - понравилось ли мне в Дхарамсале. Я ответил, что помимо самых красивых видов, которые мне доводилось видеть в своей жизни, это поездка была для меня наполнена мистическими и духовными откровениями. Единственное, сказал я, я так и не встал на утреннюю медитацию и не увиделся с Далай-Ламой, потому что чувствовал себя слишком порочным и недостойным. Он улыбнулся. Он спросил - забрался ли я на Триунд Хилл, пик рядом с Дхарамсалой высотой в 2850 метров. Я ответил, что, к сожалению, нет. Он сказал - жаль, ведь с него открывается вид, перед которым меркнет вся красота предгорья. Но ничего, сказал он, когда ты вернешься, тебе будет чем заняться.
Он ушел. А мне стало легче. Боль отлегла, и я почувствовал силу и веру в будущее. По моему, в этом есть истинная мудрость буддизма. Ни в пафосе, ни в сказаниях про принцев, ставших святыми, ни в попытке соответствовать определенному формату. Смысл - в простом разговоре человека с человеком. Без лишней жалости и искусственной озабоченности. В простом разговоре, после которого у тебя появляется надежда, что ты все еще можешь стать лучше.
А про оперу сказать больше нечего. Итог: отличные декорации, костюмы и спецэффекты. Постановка и игра актеров имеет большой потенциал роста. Про либретто, музыку и пение я тактично умолчу.
Ом.