Самый простой сюрреалистический поступок — выйти на улицу с французским горном в руках и дуть в него вслепую в толпу, сколько хватит сил. Таков ответ одного из самых известных современных композиторов и дирижёров, Томаса Адеса, на знаменитое утверждение Андре Бретона. А точнее — такова моя интерпретация его Concerto for Piano and Orchestra (2018) и Aquifer (2024).
Начнём сначала. До того как сотворить свет и ветер Господь создал музыку. Это общеизвестный факт. Она текла сквозь космос, вибрировала в бесплодной земле и расходилась кругами на воде. Но позже дьявол сделал музыку своим главным орудием зла. Она стала соблазнять и терзать, из-за неё проливали кровь, строились и рушились троны. И люди всё равно продолжали о ней мечтать. Её пытались поймать, как синицу в клетку, но тщетно - силы природы не подвластны человеку.
И тогда дьявол изобрел нотный лист. И воздвиг под землей гигантские концертные залы. И рассказал как пользоваться французским горном. И человек принял дары дьявола, так и не распознав всю мрачную правду. И тогда наступил конец света. Именно так.
Прошли годы. И сегодня, как тогда, мы стоим перед Кёльнской филармонией — изысканнейшим творением дьявола. Добро пожаловать!
У входа выдают программки и карандаши. Но программки формата А6, сплошь заполненные текстом — места для заметок нет. Дьявол смеётся, Творец плачет.
Обычный эспрессо подается двойным. Разметка залов перемешана. В какой гардероб мне идти — сектор А–С–D–F или G–H–L–M–N–Q, если мой билет на сектор K???
Ладно. Садишься на свое место в орлином гнезде и смотришь на сцену. Что это - четыре сковороды в секции ударных? Без понятия.
Взгляд вверх — это полный юмор. Знаете ли вы, что этот зал находится прямо под площадью Генриха Белля? Поверите ли вы, если я скажу, что стоит только ступить на эту площадь — при этом важно понимать, что она находится всего в ста метрах от Кёльнского собора — крыша концертного зала начинает шататься? Чемоданы на колёсиках, каблуки, скейтборды — любые предметы, которые обычно бывают на площади, вызывают внизу чудовищный шум. Решение? Перекрытие площади на время концертов и репетиций. Расходы на охрану и ограждения — около 300 тысяч евро в год. Долгосрочное решение? Невозможно: площадь является частью художественного проекта «Ma‘lot» Дани Каравана, и без разрешения его наследников нельзя ничего перестраивать. Вот это ирония! Когда же люди наконец поймут, что дьявольски хорошие замыслы всегда имеют роковое «но».
Ну да ладно. Музыканты выходят. Гюрцених-оркестром дирижирует Томас Адес собственной персоной. Сначала звучит Прокофьев — Autumnal. Полный успех! Аплодисменты, ликование. Сцену переставляют: рояль идет в центр. Где техники? Похоже, все разбежались, испугавшись следующего произведения. Но не беда — Адес берёт всё в свои руки. Левой рукой он поднимает рояль и перекидывает через плечо. По залу проходит ропот! Инструмент приземляется прямо перед Кириллом Герстейном, пианистом-виртуозом и другом Адеса. Именно он вдохновил композитора на создание этого концерта. Ударное рукопожатие сотрясает зал. Адская кухня открывает свои двери - сейчас тут будут готовить.
Бам-бам-бам! Началось. Это правда или сон? Неправильный вопрос. Отрешитесь от реальности. Как говорит Адес: «Писать и играть музыку — абсолютно сюрреалистично». Да, будет полихроматично. Да, будет джазово. И да, клавишная акробатика будет бизарной (согласно программке).
Это шагают сапоги по площади или трещотка? Кто знает. Этот нестройный писк — со сцены ли, или у меня тинит? Возможно, и то и другое. Провалился ли Адес только что в рояль, продолжив дирижировать ногами, как ни в чем не бывало? Протрите глаза, прочистите уши, возьмите два пистолета и выстрелите себе дважды в голову — возможно, это тогда настоящий сюрреализм, когда шум и музыку больше нельзя различить.
После первой части кто-то кричит: «Браво!». Зал и музыканты добродушно смеются. После третьей — Герстейну дарят цветы. Довольный, как слон, он передаёт букет первой скрипачке Марине Грауман. Та прячет его под три подушки на своём стуле — разумеется, на потом. В качестве биса Герстейн исполняет миниатюру Адеса. Символизм двадцатого века отзывается эхом — без мелодии, без развития, со сплошной тишиной в конце. Как роза под стеклянным куполом, эта музыка не имеет смысла, но существует.
После антракта Герстейн возвращается — но уже старый и съёженный, как и его рояль. Как быстро летит время… Теперь он сидит в углу и переворачивает ноты, не играя. Ах да, это вовсе не он — это Паоло Альварес. А был ли Герстейн вообще? Кто теперь вспомнит?
Следующее произведение — Aquifer. Оно передаёт звук воды, проходящей сквозь слои камня. Один раздел и семь частей. Спасибо, программка. Сразу понятно — эту музыку написал тот, кто знает теорию и пользуется ею, чтобы сбить с толку простых смертных. Без программки больше нечего сказать.
Может, дело во мне. Может, я просто тот человек, что смотрит Формулу-1 ради того, чтобы запечатлеть историческую аварию. Адес знает это и намеренно меня путает — стартовый разгон превращается в массовую аварию, а мгновение спустя из дыма и обломков выбегает стадо баранов и начинает играть в крикет. Так и правда написано в нотах? Мне хлопать или что?
В конце — Сибелиус, Седьмая симфония. Один музыкант дает свой фагот товарищу и идёт через зал искать хорошее место. Правильно — музыка изумительна. Под конец все забывают аплодировать — ннастолько она хороша. И вот картина завершена: The Good, the Bad and the Ugly (никаких оценочный суждений!). Трое композиторов встречаются на сцене и подозрительно смотрят друг на друга. Не скажу, кто есть кто. Но Прокофьев — точно the Bad.
Так уж заведено. Можно продать душу дьяволу, чтобы увековечить в нотах музыку, которую ты слышишь во сне. Но дьявол не виноват, что музыка из сна звучит как Tom and Jerry под кетамином. Нужен ли талант? Безусловно. Нужно ли чуть меньше французского горна? Вопрос вкуса. Сюрреализм ли это? Несомненно.
В конце проходишь под железнодорожным мостом к Кёльнскому вокзалу. И вдруг снова слышишь — среди запаха марихуаны и воплей: Бом-бом, бом-бом, бом-бом, СВИСТ! Бом-бом… Полихроматика с офсет-битом? Похоже, концерт всё ещё продолжается!