Эльбская филармония стоит на краю обрыва. Металлические волны бьются о ее багровое тело, отдавая брызгами и серыми вздохами. В большом зале собрание. Из всех присутствующих никто не осмелится шелохнуться. В печальном фраке восседает Gautier Capucon. Он сидит понурив голову, подпирая свое тело изящным инструментом. Его виолончель дрожит и гнется под весом его бренных звуков. Ничто не нарушает ее забвенное пение. Лишь слезы, мелкими бусами катящиеся из глаз двух прелестных арфисток, звонко летят по полу. Громадный молоток забивает гвозди к крышу этого пошлого гроба. Вот оно - еврейское счастье.
Концерт для виолончели и оркестра номер 2 в Соль миноре Шостаковича - что может быть ужасней? Это не концерт воскресного дня. Это не музыка. Это каторга.
Это мерзкая пародия на высокие чувства, насмешка над якобы мелодичным миром, который создал Бог. “Мир - только усмешка, что теплиться на устах повешеного.” Под такую музыку ведут на расстрел. Под такую музыку покупают на рынке кислые яблоки по рублю за кило. Под такую музыку гнутся мокрые спички под грубыми грязными пальцами. Под такую музыку наливается коричневая вода в таз. Под такую музыку ты засыпаешь, пьяный и простуженный.
Хочется уйти, но ноги не идут. У месье Capucon рвутся жилы. Он выдергивает повисшие нити левые рукой. Пришедшие вздыхают и ворочаются в креслах. Кто-то, отважившись, носится по галерее, пытаясь найти выход. Выхода нет.
Проблески белого неба быстро зателевает черный дым пролетающих самолетов. Ты плюешь себе на сапог и стираешь засохшую мартовскую грязь рваным рукавом. Язвительная соседка по коммуналке передает тебе открытый конверт. Там повестка.
Стоя по стойке смирно перед патрульным, который, перевесив автомат, с наглой рожей отчитывает тебя как ребенка, ты улыбаешься, говоришь: “Простите, буду знать!” Он, разя гнилью и табаком, резко обрывает тебя: “Свободен!”
Под конец виолончель замолкает. Наступает напряженная тишина. Вождь сводит руки - раздается тихий хлопок. Одни за другими сводятся в сдержанных аплодисментах грубые руки членов партсобрания. Овации. “Тот здорово берет! Против шерсти берет!.. Это мне нравится!” Capucon вытирает пот со лба и виолончели. С облегчением он откидывается на спинку стула.
Перед антрактом Capucon играет The Forest от Bryce Dessner. Смена настроения приветствуется собранием. Барочная грусть, или скорее, современная тревога на барочный манер - отдушина после концерта Шостаковича. Эта работа связана лично с Capucon. Это его мир, французского флера со светской таинственностью. Что он может иметь общего с наготой светской советскости?
После антракта играет совсем другая музыка - вторая симфония в ми мажоре Франца Шмидта. Последователь школы Брамса, или даже скорее лучший ее выпускник. В отличие от Шостаковича эта музыка не несет в себе той горькой выразительности и дрожащих от холода рук. Илья Стефан верно подмечает в программке - эта музыка сравнима с большими полотнами, величественно и безмятежно украшающими галереи изобразительных искусств. Полунагие нимфы встречают робких юношей в доспехах, преподнося им вины и фрукты на роскошных серебряных блюдах. Эта музыка играет в садах, сокрытых от людского взора резными стенами замков, где юные леди прогуливаются в сопровождении своих пажей. И только редкий гром далеких гроз является поводом для изящного переживания. Нет, это не скучно. Это жизнь, которая завораживает своей простотой и изобилием.
Дирижер Simone Young находит удивительным образом баланс между этими двумя совершенно разными произведениями. Нужно иметь мужество, чтобы приоткрыть бархатный занавес Шмидта перед небритыми бугаями, сидящими и жующими, мрачно уставившись на сцену. Также нужно иметь мужество, чтобы отвести дочь лорда на свою кухню в хрущевке вместо обещанного балла. Но именно это противопоставление и оставляет глубокий след после концерта, заставляя задуматься о новизне и мастерстве, о необходимости разрушения и, в то же время, почитания истеблишмента. Эти два относительно безызвестных композитора и эти два относительно невыдающихся произведения дают лучший урок музыкальной истории без единого слова.